Эта скамейка знает меня лучше, чем моя мать. В детстве я на ней гонял в машинки — ставил “Жигуль” боком, устраивал дрифты, пока бабка сверху не выливала воду с балкона, крича, что мы «опять тут всё засрали». Тогда она (скамейка, не бабка) была для меня гоночной трассой и штабом спецназа. В подростковом возрасте — уже на кортах возле неё, в кепке Adidas, семки, чёрный чай в литровой банке, первый мопед на сигналке — мы с пацанами обсуждали девчонок, которых никто из нас в глаза не видел. Это были времена. Скамейка — как трибуна стадиона. Только вместо фанатов — местный алкаш Палыч, поддакивающий с соседнего конца. Во взрослой жизни… Ну, тут как пошло. Один раз «попробовал» с ребятами кое-что… И всё — скамейка стала для меня не просто скамейкой. Она была и диваном, и кроватью, и философским камнем. Иногда разговаривала со мной. Или это был всё-таки голубь? Не суть. А сейчас… Сейчас я живу под ней. Реально. Газету стелю — тепло. Кошка Шарлотта (раньше у Иваныча жила, но он переехал на кладбище) — мне теперь как родная. Вечерами по привычке чищу семки, кидаю шкарлупки под лавку — и плачу. От счастья. Потому что я дома. Скамейка — это не просто доски с ногами. Это мой жизненный путь. Спасибо, родная. За всё.